Сергей Сергеевич Каринский (enzel) wrote in ross_soviet,
Сергей Сергеевич Каринский
enzel
ross_soviet

НОВАЯ КНИГА С.В.ВОЛКОВА

Общественные настроения

«С конца 80-х годов, когда стало возможным качественно новое по объему знакомство с зарубежной и русской эмигрантской политической и исторической литературой сколько-то широкого круга читающей публики, появились и условия для формирования самой широкой палитры политических взглядов.<…> Однако, вся эта обширная информация, столкнувшись с глыбой советского менталитета, могла лишь создать предпосылки для формирования того набора взглядов, который обычно наблюдается во всякой нормальной стране, но не могла сама по себе обеспечить хотя бы приблизительно те пропорции, в которых они были представлены что в странах Запада, что в старой России.

С 90-х годов разделение взглядов по политическим вопросам имело в основе своей ориентацию на три основных более или менее общеизвестных типа государственности и культуры: старую Россию, Совдепию и современный Запад, каждый из которых обладает набором черт, отличающих его от остальных. Под “старой Россией” имеется в виду та Россия, которая реально существовала до переворотов 1917 года (с экономической свободой, но с авторитарно-самодержавным строем), под “Западом” - сочетание экономической свободы с “формальной демократией”. Под “Совдепией” имеется в виду советский режим (пусть даже самого мягкого образца, допустим, 70-х годов) со всем тем, что было для него типично во все периоды и нетипично ни для Запада, ни для старой России, то есть, собственно, тоталитарный режим, основанный на коммунистической идеологии, не допускающий ни политической, ни экономической свободы и частной собственности.

К комбинациям этих трех образцов в разном порядке по предпочтению и сводились, по большому счету, все возможные разновидности политических взглядов. Основных позиций существовало, таким образом, шесть, среди которых две, условно говоря, “коммунистические” (ставящие на первое место Совдепию), две “либеральные” (предпочитающие Запад) и две “патриотические” (отдающие предпочтение старой России).

1) Предпочтительна Совдепия - неприемлем Запад. Типичный национал-большевизм или коммунизм сталинского типа. Такова советская идеология начиная с середины 30-х годов (особенно с 1943), с большими или меньшими изменениями просуществовавшая до 80-х. Сюда же относятся взгляды подавляющего большинства современных коммунистов КПРФ, Аграрной партии, а также наиболее красной части национал-большевиков (хотя некоторые из них в новых условиях предпочитали это скрывать и выглядеть более националистами).

2) Предпочтительна Совдепия - неприемлема старая Россия. “Досталинский” коммунизм и его предполагаемые модификации “с человеческим лицом”. Такова идеология “детей Арбата” и всей горбачевской перестройки, а позже тех, кто был готов сомкнуться с коммунистами против пытавшего эволюционировать к “державности” ельцинского режима и Жириновского (наиболее полно была представлена в “Общей газете” и отчасти в “Московских Новостях”).

3) Предпочтителен Запад - неприемлема Совдепия. Старый либерализм “кадетского” толка. Этот взгляд практически не был представлен, хотя очень многие претендовали именно на эту политическую нишу, и в первую очередь Гайдар со своими сторонниками (взявшие эмблемой партии Петра I, но также готовые союзничать с красными против “российского империализма”). Наиболее адекватно его представлял, возможно, Б.Федоров со своим движением “Вперед, Россия!”.

4) Предпочтителен Запад - неприемлема старая Россия. Новый советско-диссидентский либерализм. Такова реальная идеология большинства современных демократов, хотя многие из них хотели бы казаться относящимися к предыдущей категории.

5) Предпочтительна старая Россия - неприемлем Запад. Новый русский национализм. Это идеология всех национальных организаций и “русских партий”, а также менее красной части национал-большевицкого спектра.

6) Предпочтительна старая Россия - неприемлема Совдепия. Старый российский патриотизм. На политической сцене 90-х представлен не был. Этой ориентации придерживался ряд организаций, считавших себя продолжателями Белого движения, но политической деятельности не ведущих. <…>

Нетрудно заметить, что обе точки зрения, для которых главным злом является Запад, принадлежали “патриотическому движению”, или, как его обычно называли в демократической прессе, “красно-коричневому”. Современный демократизм (для которого старая Россия по предпочтительности стоит на последнем месте) выросший из диссидентства, в свою очередь, тесно связан с идеологией уничтоженного Сталиным “истинного марксизма”. Обе же точки зрения, считающие наибольшим злом советский режим, принадлежат людям, составившим некогда Белое движение, но его различные крылья: лево-либеральное (в том числе эсеро-меньшевицкое) и правое (в значительной мере монархическое), идейно далекие, но политически бывшие едиными в борьбе с большевиками.

Политически значимыми из этих трех групп (представленными на политическом поле или имеющими заметное идеологическое влияние) и оказывавшими влияние на проблему места в РФ политического наследия исторической России были только национал-большевизм и "демократизм".


Демократизм

В последние десятилетия реальной и последовательной оппозиции всей системе большевизма в стране в "демократической" среде не было. Более того, после формальной отмены власти КПСС, выражать такую позицию стало “неприлично”. Почему-то надо было опять непременно находить какие-то достоинства в наследии Октября и выбирать между различными воплощениями одного и того же строя. В общественное сознание был внедрен взгляд, согласно которому люди, пытающиеся преодолеть большевистское наследие, являются... такими же большевиками. Термин “большевизм” как-то незаметно лишился своей конкретной идейно-политической сути, стал трактоваться как синоним вообще всякой нетерпимости, экстремизма, насильственности, превратился в ярлык, который стал с успехом использоваться как раз против врагов реально-исторического большевизма. Того же происхождения логика, согласно которой, если нельзя вернуть разрушенного, то надо хотя бы оставить памятники разрушителям. <…>

Эту среду крайне беспокоило, чтобы Ельцин, вынужденный противостоять КПРФ, не зашел бы слишком далеко, а главное, чтобы чисто политическая борьба с КПРФ не переросла в борьбу с коммунистической идеологией и советским наследием в целом.<…>

В своих лозунгах типа "мы не должны зачеркнуть разом весь советский период и сказать – все это было ужасно", "огульное осуждение советского прошлого несправедливо" властители дум от демократии совершенно сходились с таковыми от национал-большевизма, только сохранять от осуждения предполагалось противоположные периоды и черты режима.<…>

Хотя публицистика коммунистов и левых демократов была полна инвективами по адресу вроде бы заправляющих делами в стране каких-то "правых радикалов", "ультралибералов", "радикальных антикоммунистов" и т.п., никаких вообще правых на политической сцене ни при Ельцине, ни при Путине вовсе не было. Ни среди людей власти, ни среди сколько-нибудь влиятельных идеологов и деятелей СМИ, ни даже среди "крупных капиталистов" не было ни одного человека, действительно придерживавшегося последовательно правых взглядов, а тем более антикоммуниста. Этих "правых либералов", многим мерещившихся как кошмар, никогда не существовало. Те, кто был у нас известен как "демократы" все были в той или иной степени левыми. В качестве "правых" выступали: Гайдар, из неприязни к ЛДПР готовый бросится в объятия коммунистов, "олигархи", требовавшие от Ельцина полюбовно договориться с Зюгановым, Березовский, собиравшийся создавать не какую-нибудь, а социалистическую партию, Хакамада, после изгнания из Думы заявившая, что в сущности, всегда была левой, Ходорковский, финансировавший КПРФ – такие-то в стране нашлись "антикоммунисты".<…> Это в сознании оттертой от власти части коммунистов советские выкормыши из их собственной среды, назначенные старшими товарищами банкирами и предпринимателями, могли виделись либералами и капиталистами. Но с возможностью действительно либерального развития власти покончили в самом начале - в 1989–1992 гг., лишив 3–4 миллиона людей, способных делать дело, шансов на успех и поставив вне конкуренции несколько тысяч своих (далеко не всегда конкурентоспособных в нормальных условиях). Потому и капиталисты получились весьма специфические, всегда готовые поменять свой бизнес на положение в номенклатуре и как переименовали они свои министерства в ОАО, так по первой команде превратить их обратно в министерства (а кто помельче - стать директорами). Борьба власти с оппозицией – как коммунистической, так и демократической все эти годы была борьбой "внутривидовой". Поэтому в том, что касается советского наследия, они были вполне единомысленны.<…>


Национал-большевизм

Национал-большевизм, протаскивающий советско-коммунистическую суть в национально-патриотической упаковке, имел гораздо большие шансы быть воспринятым неискушенными в идейно-политических вопросах людьми, чем откровенно красная проповедь ортодоксов, и представлял тогда более перспективный тип национализма, чем “новый русский национализм”, с которым он в отдельных аспектах схож. Родоначальником национал-большевизма является, конечно, Сталин - такой, каким он становился с конца 30-х годов и окончательно заявил себя в 1943-1953 гг. Режим этого периода был первым реально-историческим образчиком национал-большевицкого режима. В дальнейшем национал-большевицкое начало присутствовало как одна из тенденций в среде советского руководства: после Сталина патриотическая составляющая была выражена слабее, у "постсоветских" национал-большевиков она была представлена значительно сильнее, но все равно речь шла лишь о степени, о градусе “патриотизма" одного и того же в принципе режима. Вопреки утверждениям как некоторых апологетов сталинизма, так и его левых же противников, Сталин никогда не переставал быть ни левым, ни коммунистом. Дело даже не столько в том, что он оставался социалистом, сколько в том, что он оставался именно большевиком. То есть человеком, который неотделим и от самой большевицкой революции, и от всех ее других деятелей, и от откровенно антирусского режима 1920-х годов, как бы он потом ни менял пропагандистские лозунги. Ни о каком отречении от революции речи никогда не шло, его отношение к другим большевикам диктовалось не идеологическими и принципиально-политическими, а чисто личными мотивами, мотивами борьбы за власть - он ничего не имел против тех, кто не мог представлять для него (например, за преждевременной смертью) опасности: из двух равнозначных и однозначных фигур Троцкий почитался сатаной, а Свердлов – архангелом. <…>


Цивилизованный патриотизм

В условиях раздела идеологического пространства между советоидной властью, национал-большевизмом и "демократизмом" иным течениям не оставалось места. Адекватная дореволюционной идеология российской государственности не только в своей монархической составляющей, но и либеральной не была заметно представлена. Но некоторое количество интеллектуалов, настроенных либерально или даже консервативно, имелось. В этой среде, заинтересованной в противостоянии тоталитаризму, в начале 90-х годов закономерно встал вопрос о поисках альтернативы коммунистическому реваншу или режиму национал-социалистского типа. Если в конце 80-х годов слово “патриот” было практически бранным (почти как в 20-х), то в условиях совершенно определенно обозначившегося подъема патриотических настроений в обществе, все чаще стало встречаться обращение к понятию так называемого “цивилизованного патриотизма” (или “просвещенного консерватизма”). Было, в частности, высказано мнение о том, что “единственной и наиболее действенной силой, способной противостоять и левому большевизму и правому социализму, является просвещенный либерально-христианский консерватизм”. Теоретически это выглядело совершенно верно, поскольку объективно такой силой является вообще всякая идеология, опирающаяся на выверенные веками традиционные для данной страны ценности.<…>

Собственно, старый российский патриотизм во всех его оттенках от монархического до эсеровско-народнического воплощало Белое движение, и отношение к нему идеологов разных лагерей чрезвычайно показательно. Белое движение было представлено, в отличие от красного монолита, предельно широким спектром - от эсеров до монархистов, но между “белым” и “красным” уже не могло быть ничего “среднего” - это та граница, за которой - безусловное признание правоты большевицкого переворота. Поэтому тот на первый взгляд странный факт, что, несмотря на то, что все “демократы” тех времен (рубежа 80-90-х – С.К.), все кумиры “либеральной” интеллигенции все до одного были “белыми” (т.е. выступали с формально антикоммунистических, антибольшевицких позиций - С.К.), Белое движение не удостоилось у нее доброго слова, пожалуй, наиболее убедительным образом свидетельствует об истинном цвете ее убеждений. Белое движение так и не получило в общественном мнении адекватной оценки.<…> Выход был найден в том, что неправы были и те, и другие (либо, наоборот, своя правда стояла и за теми, и за другими). С самого начала “гласности” атмосфера однозначного отрицания красных не сопровождалась признанием белых, тенденция “красных ругать, но белых не хвалить”, так и закрепилась в средствах массовой информации.<…>

Демократические круги вынуждены были поносить своих идейных предшественников - красных, чтобы настроить население против партийного режима, который они сочли своевременным заменить “демократическим”. Но признать и воздать должное белым они не могли, ибо белые были прежде всего патриотами и боролись за Великую Единую и Неделимую Россию. И как бы ни было для них нелогичным не признать боровшееся с тем же режимом несколько десятилетий назад Белое движение, но еще более нелогичным было бы им солидаризироваться с защитниками столь ненавистной им российской государственности. Поэтому ими реабилитировался кто угодно - только не жертвы красного террора, восстанавливалась память о приконченной соратниками “ленинской гвардии” - но не о белых. <…>

Белых и красных стали ставить на одну доску, хотя их сущность была принципиально различна (при всем многообразии политических взглядов, все те, что основаны на естественном порядке вещей, все-таки стояли по одну сторону черты, за которой было то, что принесли большевики; это и есть разница между белым и красным).

Но как бы там ни было, а тот, старый, патриотизм предполагал, во всяком случае, некоторые вещи, совершенно необязательные для патриотизма нового. Во-первых, безусловную приверженность территориальной целостности страны. И “западники”, и “славянофилы”, и либеральные, и консервативные русские дореволюционные деятели и люди, составлявшие цвет отечественной культуры - от Державина до Бунина, - были “империалистами”, для которых осознание своего отечества как многонационального, но единого государства, было чем-то совершенно естественным. Равно как и вся русская эмиграция от Керенского до крайних монархистов если в чем и была едина (собственно, больше ни в чем, даже в отношении к советскому режиму было больше различий), так именно в этом. <…>

Во-вторых, непосредственно связанное с этой приверженностью отсутствие национализма в том понимании, которое стало общепринятым в ХХ веке; он никогда не носил в России “племенного” характера, а только “государственный”. По иному и быть не могло, ибо, по справедливому замечанию Бердяева, “национализм и империализм совершенно разные идеологии и разные устремления воли. Империализм должен признавать многообразие, должен быть терпимым и гибким”. Теперь же патриотизм представлен почти исключительно “новым русским национализмом” либо национал-большевизмом, а “имперские” взгляды выражаются лишь в виде идеи восстановления СССР, причем если они и примешиваются к идеологии “национал-патриотов”, то только в той мере, в какой их взглядам вообще свойственна привязанность к советскому прошлому.

Хотя никаких конкретных критериев “цивилизованного патриотизма” не называлось, понятно было, что он должен был быть, во-первых, все-таки патриотизмом (то есть, чтобы историческая Россия не оказалась для его представителей наибольшим злом), а во-вторых, цивилизованным - чтобы наибольшим предпочтением не пользовался тоталитарный режим (то есть Совдепия). Поскольку же большинство “соглашавшихся” на “цивилизованный патриотизм” отказалось бы считать таковым и ярое “антизападничество”, то оставались только позиции, характерные главным образом для “досоветских” людей, понимающих патриотизм так, как он при всех различиях понимался большей частью старого российского общества. Этот факт вполне способен объяснить, почему “цивилизованного патриотизма” так и не было обнаружено. Люди не те. Эмигрантов той же "первой волны" невозможно совместить с кем-либо из политиков РФ. А вот совместимость друг с другом последних очень велика, практически все они при известных обстоятельствах могут быть совместимы друг с другом, что уже не раз и демонстрировали. Между советским демократом и советским коммунистом нет настоящего антагонизма. Это люди одной культуры, хотя и разных ее разновидностей.

Эмиграция, в среде которой единственно сохранилась подлинная российская традиция, к этому времени перестала представлять сколько-нибудь сплоченную идейно-политическую силу и подверглась столь сильной эрозии (вследствие естественного вымирания, дерусификации последующих поколений и влияния последующих, уже советских волн эмиграции), что носители этой традиции и среди нее оказались в меньшинстве.

Нельзя сказать, что в России совершенно не было людей, исповедующих симпатии к подлинной дореволюционной России - такой, какой она на самом деле была, со всеми ее реалиями, но это были именно отдельные люди (обычно генетически связанные с носителями прежней традиции) и единичные организации, не представляющие обществено-политического течения. Поэтому при разложении советско-коммунистического режима, когда появилась возможность свободного выражения общественно-политической позиции, можно было наблюдать какие угодно течения, кроме того, которое было характерно для исторической России. <…>


Новый русский национализм (национал-патриотизм)

Потратив основную часть усилий на дискредитацию понятия "империя" и борьбу с "вирусом державности" и "российским империализмом", "демократизаторы" и находящиеся под их идейным влиянием власти совершенно упустили из вида то очевидное обстоятельство, что, не будучи империалистической, Россия может быть только националистической. И патриотизм именно такого рода стал наиболее перспективной альтернативой. К исходу 90-х гг. было совершенно очевидно, что попытка политически “пристегнуть” Россию к единственному полюсу "однополярного мира" не удалась. Более того, западные страны и особенно США своей политикой поддерживания всех и всяческих антироссийских сил в «ближнем зарубежье», объявлением «зонами своих интересов» территорий исторической России более всего способствовали консервации советского наследия в РФ, поскольку в условиях недопущения альтернативной «державности» для просоветских кругов российского руководства создавались широчайшие возможности мобилизации населения на «отпор американской агрессии», апеллируя к традициям СССР. Это, в свою очередь, привело к тому, что доминантой патриотической мысли стало антизападничество именно в смысле отталкивания от европейской цивилизации как таковой, взгляд на “Запад” как на “онтологического” противника. И не видно, что бы могло помешать этому антизападничеству торжествовать в более или менее “красной” форме.

Радетели “искоренения имперского сознания” могли быть довольны. Если бы не одно обстоятельство: в то время как угрожающий желаемой ими однополярной картине мира российский империализм получил, возможно, смертельный удар, освобожденный от этого сознания, но смертельный для них самих русский национализм, расправил крылья и начал свое победное шествие. Приходилось констатировать, что наибольшие шансы на будущее получили типы патриотизма, по природе своей этнократичекие и изоляционистские (чуждые традициям исторической России). <…>

Следует заметить, что русское национальное движение, было единственным появившимся после 1991 г. "внесистемным" элементом. Конечно, подспудно развиваясь в условиях "ленинской национальной политики", как дитя в утробе матери, пораженной всеми возможными инфекциями, оно вышло на свет уродцем и в 90-х годах в "чистом" виде оставалось крайне маргинализированным, а в сколько-нибудь заметном виде выступало опять же как совершенно левое - в виде советизированного национал-социализма. Однако в дальнейшем, в 2000-х годах, оно приобрело вполне самостоятельные очертания и вышло из-под контроля национал-большевизма, более того, видимая часть его заняла определенно антикоммунистические позиции. И хотя оно оставалось крайне раздробленным и организационно-политически ничтожным, в идеологическом плане оно стало чрезвычайно популярным и даже настолько, что заставило обратить на себя недоброжелательное внимание властей, для которых борьба с этими настроениями чем дальше, тем больше становилась приоритетной задачей. Но это – совершенно отдельная тема. Здесь же существенно подчеркнуть, что ко времени событий 1991 г. и после них ни одно из обстоятельств – ни политическое происхождение и позиция власти, ни "человеческий фактор", ни общественные настроения, ни идеология любой из сколько-то значимых политических сил, - не располагали к восприятию наследия императорской России.» (С.Волков. Цит. соч., сс. 293-342) Продолжение: http://community.livejournal.com/ross_soviet/4545.html
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 22 comments